Интеллигенция

---

Внутренние противоречия в фашистской Германии
обострялись конфликтами между гитлеровцами и
влиятельными группами населения в области вопросов культуры
я мировоззрения. Дело идет прежде всего об отношении
гитлеровской клики к интеллигенции и кроме того о
конфликтах между фашистами и католиками, между
фашистами и протестантами.

Для создания внутреннеполитической прочности режима
отношение его к интеллигенции играет немалую роль. Так,
например, одним из условий прочности советского тыла
является то, что интеллигенция — плоть от плоти, кровь от
крови советского народа, что советское государство
оказывает ей всякую помощь и поощрение и что в свою очередь
интеллигенция отдает без остатка и до конца все свои
знания, все свои силы, все свое уменье на благо
социалистической родины.

В фашистской Германии гитлеровская клика и
трудовая интеллигенция враждебны друг другу. Фашисты ведут
подлинную истребительную войну против прогрессивной
немецкой интеллигенции. Крупнейшие германские
писатели и ученые изгнаны из страны. Достаточно назвать
такие имена, как Эйнштейн, Генрих Манн, Томас Манн,
Лион Фейхтвангер и многие другие. Многие были
заключены в концентрационные лагери и там погибли; многие
были доведены до самоубийства. Кадры умственного,
интеллектуального труда уничтожаются. Около 10 тысяч
человек-— профессоров, доцентов, художников, артистов,
музыкантов, поэтов, писателей, педагогов—вынуждено
было эмигрировать. Число студентов в Германии в 1939 г.
снизилось до 60 тысяч против 130 тысяч в 1932 г -
Дикая расправа над интеллигентскими кадрами стжла,
-как это обнаружилось в ходе войны, причиной
серьёзнейших трудностей, вставших перед гитлеровской
военной машиной. В фашистской Германии нехватает врачей,
нехватает учителей! Нехватает 30 тысяч инженеров!
В чем же дело?

Фашисты не доверяют интеллигенции! И не без
основания. Они хорошо знают, что подлинная интеллигенция,
которая ценит истинную науку, литературу и искусство,
должна осуждать варварский, враждебный культуре
режим фашизма.

Верно, что среди германской интеллигенции есть и
немало беспринципных людей, подчинившихся влиянию
фашистов, а, с другой стороны, имеется какое-то
количество безличных карьеристов, унизившихся до положения
„идейных штурмовиков". Но все же известно, что довольно
широкие слои интеллигенции, оставшиеся в стране,
отворачиваются от Гитлера и примыкают к группам
недовольных элементов в стране. Гитлеровцы это прекрасно
знают, и этим объясняются частые бешеные выпады
Геббельса против интеллигенции. Это напряженное
отношение между фашистами и интеллигенцией теперь, во время
войны, является одной из причин внутренней слабости
Германии.

---

© Б.Фогараши, "Непрочность тыла германского фашизма", Ташкент, 1942.

ПРОВОДЫ ФЕНОМЕНА
Есть ли будущее у российской научной интеллигенции?
22 июня 2005 г.

профессор Варшавского университета, глава Восточно-центральноевропейской школы гуманитарных исследований Варшавского университета Ежи Аксер


Интеллигент – это тот, кто знает много вещей, которые ему не нужны.
Интеллигент – это ментальная болезнь.

Мне понравилась точка зрения одного из докладчиков, что интеллигент – это тот, кто всегда находится между рынком и властью, он всегда занят тем, что невыгодно. Он не нужен ни экономике, ни государству, он в каком-то смысле инфантилен и всегда спрашивает, что, зачем и почему, причем делает это публично, всегда мечтает о невозможном.

 

Первоначальные взгляды Ленина на интеллигенцию:

В ссылке он укрепился в мысли, что демократически настроенная интеллигенция — это союзник буржуазии. Он заявляет: «материальные интересы интеллигенции… привязывают ее к абсолютизму, к буржуазии, заставляют ее… продавать свой оппозиционный и революционный пыл за казенное жалованье или за участие в прибылях или дивидендах». «Кто не знает, как легко совершается на святой Руси превращение интеллигента-радикала, интеллигента-социалиста в чиновника императорского правительства — чиновника, утешающегося тем, что он приносит „пользу“ в пределах канцелярской рутины, чиновника, оправдывающего этой „пользой“ свой политический индифферентизм, свое лакейство перед правительством кнута и нагайки?»

 

- Очень интересно, как в сущности смыкается с этим ленинским мнением другое - писателя и инженера-путейца Гарина-Михайловского (см. романы "Студенты", и особенно "Инженеры"), описывающего период даже более ранний, чем застал Ленин - 1870-1878.
Но там же и совершенно вскользь, но очень наглядно демонстрируется, как радикализовывались такие представители, не получая этих элементарных буржуазных институтов.

- Слушай теперь хорошенько. То, о чем мы говорили дорогой, — теперь совершившийся факт: образовалась новая партия, и я примкнула к ней. На днях мы выпускаем первый номер нашего журнала. Мы будем называться народовольцы. Наша программа в сущности не отличается от «Черного передела», но путь для достижения цели у нас иной. Мы говорим так: пока нет свободы, настоящей, по крайней мере, чтобы высказывать открыто свои мнения и вести мирную агитацию, ничего нельзя сделать, как уже показал опыт. За пропаганду, то есть за то, что дозволяется во всех конституционных государствах, у нас ссылают уже на каторгу, а скоро и вешать будут. Поэтому и прежде всего борьба с режимом, чтобы свергнуть его и установить ту форму, хотя бы буржуазной свободы, какой пользуются в Европе. Борьба [показать]

0L3QsCDQv9C+0YfQstC1INGC0LXRgNGA0L7RgNCwOiDQv9C+0LvQuNGC0LjRh9C10YHQutC40LUg0YPQsdC40LnRgdGC0LLQsCwg0YPRgdGC0YDQsNC90LXQvdC40LUg0YLQtdGFLCDQsiDRh9GM0LjRhSDRgNGD0LrQsNGFINCy0LvQsNGB0YLRjCwg0LrRgtC+INC90LUg0LbQtdC70LDQtdGCINC90L7QstC+0LPQviDQv9C+0YDRj9C00LrQsCDQstC10YnQtdC5Lg==

— Но ведь всякое насилие — замена разума руками, а те руки сильнее ваших.

— Теперь — да, но пройдут года, и там будет меньшинство. Мы-то, конечно, обреченные… Я уже переменила фамилию: сестры Мани у вас больше нет. Подготовь маму, и выдумайте себе, какую хотите, историю моего исчезновения. До свадьбы лучше не говори ничего: я осталась, чтоб присмотреться к курсам.

— Ты будешь писать?

— Нет, ни я к вам, ни вы ко мне.

 

Алешковский проехался по сабжу:

Меня давно занимает тема избирательного гуманизма. Начиная с майдана она стала особенно актуальной.

Мать вспоминала, как в 60-х попала с отцом в компанию диссидентов, которые весело распевали: "Пароход плывёт мимо пристани, будем рыбок мы кормить коммунистами!"

Наверное, в пении кровожадных песенок по пьяни ничего страшного нет (сам люблю "Конармейскую"), но запашок когнитивного диссонанса хорошо запомнился мне из этого рассказа.

Потом интеллигентная публика посмеивалась над голодающими детьми Африки, которыми манипулировала советская пропаганда, над жертвами Пиночета и резкими социальными контрастами города жёлтого дьявола.

По сравнению с далёкими чужими несчастьями свои были ближе к телу. И, разумеется, нужен был позитивный пример - ведь всё познаётся в сравнении.

Отношение советских интеллигентов к Западу было лишено критичности точно так же, как и отношение сидящих в сталинских концлагерях старых большевиков к коммунистическим идеалам.

Проблема в том, что, хлебнув свободы, советские интеллигенты оказались теми же старыми большевиками. Пригодный для борьбы с тоталитаризмом лозунг "за вашу и нашу свободу" оказался маниловщиной в новой реальности.

Если при коммунистах (как и проклятом царизме) можно было дистанцироваться вместе с народом от власти, а при Ельцине - вместе с властью от народа, то теперь приходится дистанцироваться от Путина и 86% населения.

А точкой отсчёта по-прежнему остаётся западный мир, которому легко можно простить Югославию, Ближний Восток и всякие мелочи - ведь даже если они сукины дети, они наши сукины дети.

В этой парадигме Запад приносит человеческие жертвы на алтарь свободы, а кровавый режим - на алтарь тоталитаризма. Так гуманизм становится избирательным, а каннибализм - тактически оправданным.

Людям, которые сидят в окопах, не до гуманизма. У них есть конкретная задача: выжить и победить. У людей, которые сидят на диванах, несложно диагностировать проблемы с целеполаганием.

Тоталитаризм заставлял человека делать личный выбор. И за этот выбор нужно было дорого платить. Сегодня риск самопожертвования заменен требованием честных выборов.

Разговоры о коллективной вине и коллективном покаянии в этом контексте кажутся мне весьма симптоматичными. Как в том советском анекдоте: "люблю групповой секс - в нём сачкануть можно".

Ответ на вопрос "кто виноват?" прогрессивной интеллигенции давно понятен, а вопрос "что делать?" не является актуальным с тех пор, как его решение стало можно делегировать другим.

Тем, кто знает, как надо.

 

Пародийный типаж русского интеллигента, взыскующего великой сермяжной правды (от принадлежности к этому ордену так открещивался Лев Гумилев), погружался за двести лет вместе в такое множество модных прелестей — топора, либерализма, народничества, космизма, толстовства, музыки революции, обновленчества, ленинизма с человеческим лицом, КСП, йоги, мистицизма, криптотрадиционализма, лайт-иудаизма, салонно-катакомбного православия, демократии с танками и без, гербалайфа и прочего личностного роста, — что политическое украинство логичным образом может быть отрефлексировано только в этом ряду. Существенно то, что едва ли не любая из этих прелестей носила двойственный характер — и диссидентский, и конформистский, — а потому предполагала воинствующий прозелитизм: пожирание других как самих себя.