Флуд и флейм по спецоперации на Украине

В декабре 2022 года никогда не служивший в армии и не имевший никакого военного опыта политтехнолог Платон Маматов пошел добровольцем в зону СВО. Перед отправкой он дал интервью, в котором объяснил причины своего решения, а также попробовал спрогнозировать, чем для России может закончиться вооруженный конфликт с Украиной. Спустя три года корреспондент 66.RU снова встретился с Маматовым, чтобы узнать, как за это время изменился он сам, другие фронтовики и в целом его страна.

— Уехал на СВО практически никем: не служил, не имел никакой воинской специальности и боевого опыта. Кто ты сейчас?

— Пришел абсолютным «пиджаком», как сказал тогда один мой сослуживец и будущий друг: «мамкин оператор». В новеньком лакшери-бронежилете, новенькой лакшери-каске, обвешанный всякой фигней и с автоматом прихожу на позиции, при этом абсолютно не понимаю вообще ничего — даже как из этого автомата стрелять.

Побыл в пехоте: стрелком, стрелком-санитаром. Затем пошел в БПЛА. Отучился на дроны Supercam. Это крылатые беспилотники, которые наводят высокоточное вооружение. Потом понял, что не мое — сидеть в бункере, часами смотреть в монитор, пока не обнаружится цель. Нужная работа, важная работа, но скучная и практически полностью безопасная.

Сбежал в FPV: ударные дроны, работа близко к противнику, постоянный огневой контакт — то есть совершенно другая специфика. Воевал, затем учился, снова воевал. Сейчас я пилот ударного дрона и командир расчета ударных дронов.

Это та работа, где выше личный вклад, личная ответственность за результат и сам результат. Малая группа может делать то, что большая группа никогда не сделает. У меня в расчете 3–4 человека, и мы делаем достаточно злые вещи. Нас мало, но результат даем очевидный и бесспорный.

— В личном плане СВО тебя поменяла?

— Произошла полная переоценка ценностей. Самая главная ценность сейчас — это семья, дети, жена. Одновременно это самый главный страх. Я практически ничего в этой жизни не боюсь, но вот семья — это слабое и уязвимое место.

Появилась бесчувственность. Смерти и увечья перестали быть чем-то из ряда вон выходящим, как это было три года назад. Сейчас это быт: люди умирают, люди калечатся. Ну, типа, это досадно, но вроде как нормально.

Перестал думать о деньгах вообще. Вот мы с тобой в прошлый раз обсуждали, что у меня с уходом на СВО месячный доход в три раза упадет, что с началом спецоперации я потерял десяток миллионов рублей и так далее. Сейчас все это не имеет для меня никакого значения.

Во многом это потому, что на фронте деньги тратить особо некуда. Если ты не бухаешь и не торчишь, то ты максимум покупаешь какую-то еду сверх казенной, табак, шоколадки, прочее по мелочи. Обходишься мизером. В плане бытовом тебе просто не на что тратить деньги. Получил зарплату — себе какой-то кусочек отщипнул, остальное — семье. Если есть возможность — то что-то отщипнул и отправил на какие-то военные нужды.

— Ты писал буквально: «СВО вышла из моды».

— Спецоперация вышла из моды достаточно давно. Говорить про СВО сейчас уже даже немножко неприлично, что ли. Я приехал в Екатеринбург, в отпуск — ну, здесь нет никакой СВО. В России нет СВО — это достаточно нишевая субкультурная история, она нахрен вышла из моды. И падение сборов есть, и существенное. Связанное еще и с обеднением населения — спецоперация-то у нас не бесплатная: инфляция, с зарплатами сложности, у людей всё меньше денег, которые они могли бы пожертвовать.

Сборы падают, но и число волонтеров, которые собирают деньги и которым люди доверяют, тоже сократилось. Очень многие на этом пути упали в грязь лицом. Пожертвований стало меньше, но они идут теперь не в десять потоков, а в три-четыре. Я как собирал пять-шесть миллионов, так и собираю — за счет этой встречной динамики. При этом мне по-прежнему удивительно, что кто-то мне вообще отправляет деньги. Не говорю уже про довольно внушительные суммы.

— Почему крупных жертвователей-бизнесменов довольно мало?

— Когда бизнес дает деньги на благотворительность, он хочет получить отдачу в виде репутационного капитала. Я помогаю детскому дому — и люди меня за это больше любят. Я на свои деньги покупаю себе народную любовь. Когда ты отправляешь деньги на СВО, ты заслужишь любовь аудитории, поддерживающей СВО. А есть люди с иным мнением.

Репутационно это очень неоднозначная и сложная история. Бизнес ужасно не любит такие истории. Бизнес любит однозначные, простые и понятные: вот мальчик Алешенька с онкологией, вот одноногая беременная кошечка без уха — их всем жалко. А когда ты даешь деньги на свинорез — тут уже посложнее.

— Нормально ли, что мода на СВО прошла, что СВО стала рутиной?

— Человеческая психика — это адаптивный инструмент, главным смыслом существования и работы которого является выживание человека. То, что психика адаптирует человека к бесконечному конфликту, к потоку смертей, насилия, боли, угроз, страха — абсолютно нормально. Психика рутинизировала СВО, чтобы мы не поехали кукушечкой, не спились, не сторчались, не сделали с собой чего-нибудь плохого и так далее.

Это нормально. Нормальна ли ситуация, что запланированная легкая прогулка продолжительностью в несколько месяцев ограниченным контингентом превратилась в позиционную мясорубку с фронтом длиной в две тысячи километров, которая идет уже почти четыре года и неизвестно, сколько лет еще будет продолжаться? Конечно, нет, это ненормально.

— Эта поляризация общества чем может грозить в перспективе?

— Эта поляризация — она не то что грозит какими-то последствиями, у нас уже есть последствия. На четвертый год СВО все идейные люди уже как-то подзакончились, приходится привлекать в армию людей за деньги. Что дает нам сразу несколько проблемных моментов. Первый — где ж мы столько денег-то возьмем? Второй момент заключается в качестве человеческого материала.

Последствия уже очень хреновые. А будут еще хуже. И это всё — следствие того, что людям за четыре года никто так и не объяснил нормально, нафига мы воюем.

— А нафига мы воюем кто должен объяснять?

— Чтобы объяснить, за что мы воюем, надо сначала объяснить: а кто такие вообще «мы»? На этом уровне. Мы кто? Мы — русские? У нас, извините, слова «русский» немножечко стесняются, мы же многонациональный народ, мы — россияне. А кто такие россияне?

Россияне — это очень мутная, аморфная история. Когда я пишу тексты в канале, я пишу: мы — русские. Я имею в виду русских людей и союзные нам народы, которые тоже в некоторой степени русские. У нас с общностью большие проблемы. Прежде чем объяснять людям, за что они воюют, им надо объяснить, что их объединяет, что их скрепляет, в чем клей. Почему мы — это мы, а не кто-то еще.

Любой конфликт — это «мы» против «они». С последними понятно: украинцы, примкнувший к ним Запад. А кто мы — непонятно.

Второй момент заключается в том, что всё идеологически-пропагандистское обоснование текущих событий страшно неубедительное. Проблески есть, но не более того.

Мы занимаемся денацификацией, демилитаризацией и прочей диспансеризацией.
Ну и что? У нас четыре года ушло на денацификацию?
Ну, хрень какая-то.

— Телевизор не помогает?

— Не знаю, за что эти люди получают зарплату и зачем они вообще нужны. Абсолютная беспомощность, импотенция, скука. Я не смотрю российскую пропаганду, не читаю российские военные телеграм-каналы. По одной причине — это всё страшно скучно. Люди элементарно или не умеют работать, или не хотят, или не мотивированы — не знаю.

— Три года назад мы говорили о двух вариантах завершения конфликта: взятие Киева или заморозка военных действий на каких-то позициях. Всё идет ко второму варианту — к договоренностям?

— Договоренности сейчас невозможны. Обе стороны уверены в том, что могут переломить ситуацию на поле боя — не дипломатическими методами, а силой: ещё дожать, и враг посыплется. В этой ситуации никакие реальные переговоры невозможны. Они станут возможны, когда одна из сторон посыплется. Но когда одна из сторон посыплется, возникает вопрос: ну а нафига тогда другой стороне договариваться? Тут логика простая: давайте сначала выиграем, потом мириться будем.

— Тот результат, которого российские войска достигли сейчас, недостаточен?

— Конечно, нет. Сейчас мы имеем на нашей границе многомиллионное государство с профессиональной, выкованной в огне сражений армией. У этого государства есть масса средств, чтобы причинять нам неприятности, у него есть масса мотивации причинять нам неприятности — от глубокой личной ненависти до того момента, что внешнее финансирование этого государства напрямую завязано на причинение нам неприятностей.

И если мы эту ситуацию оставим в том виде, в каком она есть сейчас, то она обойдется нам по итогу в разы дороже.

— Второй вариант со взятием Киева звучит как совершенно фантастический.

— Почему? Смотри: динамика продвижения и территории относительно этого конфликта не имеют существенного значения. Возьмем Покровск — это город с довоенным населением в 60 тыс. человек. Это как наша Ревда. Ну вот представь, что за Ревду бились год. То есть с территориальной точки зрения продвижение мизерное, но бои идут не за территорию, бои идут за уничтожение военной техники и живой силы.

Когда у украинцев закончатся солдаты и когда бусифицировать станет некого, возникнет один из двух сценариев: либо просто не будет живой силы, чтобы держать линию фронта — в ней возникнут здоровенные дыры, фронт рассыпается, и всё — мы в Киеве будем через 3–4 недели.

Либо в стране, которой надоест насильственная мобилизация, свергнут режим, там начнется хаос и гражданские беспорядки. Со страной, охваченной безвластием и беспорядками, тоже очень неплохо сражаться.

Первый вариант я считаю более вероятным по той причине, что украинскому режиму лояльны элитные батальоны и бригады. Все типы, кто хочет и может откручивать другим людям головы, уже в этих батальонах. А люди, которых сейчас бусифицируют, и их родственники — они могут возмущаться, могут бухтеть в интернете, могут даже побить сотрудника ТЦК, но на организованное массовое протестное насилие, сопряженное с риском для собственной жизни, не пойдут.

— Ты против существования Украины как отдельного государства?

— Да. Говорил это и буду говорить.

— В какой форме тогда его существование возможно?

— Мне плевать. Получить в качестве новых сограждан миллионы избирателей Владимира Александровича Зеленского, многие из которых воевали против меня, лично мне вообще никак не улыбается.

Условно, если мы забираем Ивано-Франковск и Киев вместе с населением, и это население становится гражданами России… А нафига мне такие граждане России? Мне они не нужны.

В составе России я вижу совершенно конкретные города: Донецк, Луганск, Херсон, Харьков, может быть, Одесса, Днепропетровск. Это то, что русифицировано и где люди условно или безусловно наши. Никакой Киев или Львов мне в составе России не нужен.

— По границе Днепра?

— Ну, по границе Днепра — окей. Значит, с той стороны Днепра должно быть дикое, выжженное поле. Там не должно быть промышленного производства, атомной электроэнергии, не должно быть ничего в принципе. Максимум — аграрное производство и ограниченная по численности и родам вооружения армия. Это должно быть украинское Конго. В таком формате меня это государство устроит.

— Но разговоры про то, что украинское государство не должно существовать, напоминают разговоры про «окончательное решение украинского вопроса».

— А мы именно об этом и говорим. В отличие от нацистов — а нацисты считали евреев и славян неполноценными, унтерменшами, животными — я не считаю украинцев какими-то там неполноценными. Нет, они люди, и как люди они ничем не хуже нас. И я не призываю уничтожать украинцев только потому, что они украинцы. Но Украина должна быть лишена возможности вредить России. То есть ее армию нужно уничтожать до тех пор, пока армия не прекратит сопротивление. Всякий, взявший в руки оружие, должен быть либо убит, либо пленен.

Если есть военный завод — он должен сгореть. Если есть гражданский завод, который утром делает стиральные машины, а вечером — винты для беспилотников, этот завод должен сгореть, несмотря на его гражданский статус.

И если стоит ТЭЦ, которая снабжает электричеством киевскую бабушку, чтобы бабушка зимой не замерзла, и одновременно питает военное производство, эта ТЭЦ должна сгореть. Бабушку, конечно, жалко, но, извините, если электрогенерация работает на военку — она сносится до фундамента, вне зависимости от того, насколько плохо будет киевской бабушке.

Потому что у нас выбор очень простой. С учетом того, что дроны и ракеты летят по мирным городам — либо это киевская бабушка, либо екатеринбургская бабушка. Уральская бабушка мне как-то ближе. Причем существенно. Чистый прагматизм, ничего личного.

— Как изменился портрет военнослужащего на СВО за эти три года?

— Он менялся несколько раз. Начало 2022 года — в основном кадровый военный. Я не говорю «профессиональный», именно кадровый. Это важный момент. И тоненький поток романтически настроенных или маргинальных добровольцев. Это начало СВО — бросок на Харьков, бросок на Киев.

В сентябре 2022 года фронт рушится, мы отступаем. И этот кризис купируется частичной мобилизацией. То есть возникает огромная проблема, и ее решают тем, что 300 тысяч мужчин срочно выдергивают из мирной жизни и отправляют на СВО.

А дальше идут потери — и эти потери восполняются военкоматами. Частично за счет идейных ребят, которые идут Родину защищать. Но, во-первых, потока идейных недостаточно, чтобы закрывать потребность в рекрутах. Во-вторых, сами идейные заканчиваются. По состоянию на 2025 год все идейные уже на СВО или в могиле. А новые не появляются, потому что нет идей, за которые нужно биться.

Идейных стало очень мало, и люди пошли за деньгами. А кого можно привлечь в армию такими небольшими, на самом деле, деньгами?

С этим связан и затяжной характер СВО. Потому что взять Киев за полгода-год реально, но будут такие потери, которые подъемными в три миллиона не закроешь, и подъемными в двадцать миллионов не закроешь. Просто не найдется желающих идти даже за такие деньги. Придется объявлять еще одну мобилизацию на полмиллиона человек. На это наше руководство, к счастью, не готово.

— Почему «к счастью»? Мобилизация не нужна?

— Нет. Я сейчас буду вещи своими именами называть. На фронте в его современном виде нужно меньше тупого перепуганного мяса, единственная мечта которого заключается в том, чтобы отпетлять — получить подъемные и сбежать, потому что у него пятеро детей и грыжа.

Нужны квалифицированные, мотивированные профессионалы. На всех уровнях. В том числе и в штурмовых подразделениях. У этих профессионалов должна быть жесткая мотивация на результат. Не отсидеть там какие-то календарные сроки и получить звездочку, лычку и военную ипотеку, а именно сделать результат: взятые километры, пораженные цели и так далее.

Тогда будет эффект. А мобилизация… Ну, загонишь ты в окопы сто, двести, триста тысяч человек. И ладно, что они ничего не умеют — если человек не умеет, его можно научить. А вот если человек не хочет — это проблема. А у нас с мотивацией прямо беда.

— Ну а как решить проблему ротации мобилизованных, если не с помощью новой мобилизации?

— Да нет такой проблемы. Большая часть мобилизованных уже давно подписала контракт. По факту, те, кто зашел по частичной мобилизации, — большая часть из них уже контрактники. И даже если завтра Владимир Владимирович Путин выйдет, скажет спасибо всем мобилизованным и отправит их по домам (а я не удивлюсь, если скоро это случится, поскольку вопрос копеечный), то ничего не изменится. Потому что те частично мобилизованные, кто сейчас на контракте, — им это решение Владимира Путина никак не поможет. Контракт-то бессрочный. Им поможет только окончание СВО.

— А как решать проблему нехватки профессионалов?

— Создавать. Если армии требуются мотивированные профессионалы — есть определенные этапы, которые надо пройти, и действия, которые надо совершить. Если начать их совершать сейчас — то через полгода-год они у тебя будут. Если не начать — то их не будет никогда.

У нас сейчас есть определенные подвижки. Есть, например, «Рубикон» — элитное подразделение беспилотной авиации, которое курирует лично замминистра обороны. И вот раньше была уверенность, что, дескать, русские не умеют в БПЛА, что это исключительно прерогатива украинцев, которые этими беспилотниками бесконечно убивают наших солдат. Эта уверенность оказалась полной фигней. Оказывается, можно собрать с фронта мотивированных профессионалов, подчинить их лично замминистра обороны, создать им адекватные условия работы, дать им техническое обеспечение.

И после этого профессионалы начинают демонстрировать дичайшие результаты. Противник уже знает: если на какое-то направление заехал «Рубикон» — жизни не будет. Всё, что находится в радиусе досягаемости беспилотника, не будет ни ходить, ни бегать, ни ездить — а только сидеть в норе и страшно бояться.

Ну, мы же можем. В профессионализм — можем. В мотивацию — можем. Когда хотим и делаем.

— Может быть, такая расслабленность и нежелание вкладываться в долгую связаны с тем, что всё-таки где-то на горизонте сейчас маячит перспектива завершения конфликта?

— Разговоры о том, что вот-вот сейчас они договорятся и всё закончится, я слышу с 2022 года. Я слышал — в феврале 2022-го, в мае, потом ушел на фронт, и на Новый год мы обсуждали с сослуживцами, когда всё закончится. Одни говорили, что в 2023-м, другие — что в 2024-м, и над ними все хихикали.

Ожидание, что всё закончится, — оно есть. Оно давно есть, и оно всё сильнее с каждым днем.
И, на мой взгляд, оно абсолютно бессмысленное. Закончиться сама может простуда, а такой военный конфликт сам закончиться не может — его можно только закончить. И если не прикладывать усилия в этом направлении, он не закончится никогда.

— С фронта возвращаются и люди, когда-то осужденные за преступления. Допустимо ли, что участие в СВО позволяет искупить свою вину?

— Любой масштабный, продолжительный военный конфликт с огромными жертвами — очень циничная вещь. Он про прагматику, не про мораль. С моральной точки зрения допустимо все, что эффективно. Эффективно ли комплектовать пехоту преступниками? Ну, если речь идет про пушечное мясо, про тех, кого на убой отправляют, — ну да, пожалуй. Ну какая разница, будет он там четверть века где-то там, на крытой, гнить в одиночке или его за три месяца убьют на Украине?

С другой стороны, вот это вот комплектование пехоты реальными отбросами порождает к пехоте соответствующее отношение со стороны начальствующих и, в свою очередь, усиливает такой принцип комплектования пехоты, то есть это взаимосвязанные процессы.

Ты — командир батальона. Тебе присылают батальон пополнения из конченных, которые ничего не хотят и не умеют. У тебя единственный вариант — отправить этот батальон в штыковую атаку на какое-нибудь село, положить его там полностью при взятии, получить лычку и следующий такой же батальон. И ты вот этими батальонами будешь брать эти бесконечные села, укладывая под каждым из них по батальону.

А нормальный человек к тебе уже не пойдет. Ну, он видит, что эти батальоны один за одним кладут. То есть подобное — к подобному. Если коллектив формируется из отбросов, то нормальному человеку в этот коллектив не очень-то и хочется.

Да, у нас была проблема с количеством, нам в армии не хватало людей. Они погибали, выбывали, надо было комплектовать. Проблему решили. В том числе и за счет зеков. С количеством мы разобрались, но сейчас возникает вопрос качества.

Отношение к штурмовику как к расходнику, на мой взгляд, — это страшно непродуктивная вещь. Штурмовик — довольно дорогая штука. Каждый солдатик стоит очень много денег. Человечки нынче дороги, и расходовать их так, как расходовали в ту же Первую мировую, довольно глупо, наверное. Понятно, что отдельному армейскому командиру на это может быть плевать.

 

«Я занимаюсь тем, что убиваю людей». Солдат СВО Платон Маматов — об итогах трех лет на фронте

В декабре 2022 года никогда не служивший в армии и не имевший никакого военного опыта политтехнолог Платон Маматов пошел добровольцем в зону СВО. Перед отправкой он дал интервью, в котором объяснил причины своего решения, а также попробовал спрогнозировать, чем для России может закончиться вооруженный конфликт с Украиной. Спустя три года корреспондент 66.RU снова встретился с Маматовым, чтобы узнать, как за это время изменился он сам, другие фронтовики и в целом его страна. //  66.ru