Нации, нациестроительство, национализм

Второй Рейх, кайзеровская Германия, сразу после провозглашения в Версале, была, кажется, образованием довольно рыхлым, без особого внутреннего единства - возможно, и о свежевоссоединённой империи уместно было бы сказать, перефразируя Адзельо: "Германию создали, осталось создать немца". А противоречий и отсутствия чувства общности там, похоже, хватало что внизу, что даже на самом верху - аж сам Вильгельм обижался на Бисмарка за то, что тот его, короля Пруссии, вынудил стать каким-то немецким императором, ну это ж оскорбительно для уважающего себя пруссака

Но со временем как-то склеилось, и к ПМВ Германия подошла уже с изрядным единством. Что подтверждается отсутствием заметных сепаратистских тенденций по итогам проигранной войны - когда, казалось бы, самый простор для всех желающих. (Баварская республика и всё такое не в счёт, т.к. не на национальной основе, а на социальной).

И вот есть мнение, что значительную роль в этом формировании немецкой общности сыграл... граф Цеппелин.

Книжка 2009 года "Airships in International Affairs, 1890–1940" (сама по себе довольно водянистая, рекомендовать не возьмусь - только для больших фанатов):

Technology and nationalism intertwined for greater nationalist dreams and modernist visions. If machines were the measure of men in the new modern era, then airships (and later, airplanes) became a new measure of nations.

 

...A major consequence of the secular epiphany of August 1908 was the
frequently expressed conviction that new insights and ideals had been
awakened in the German nation. This new awareness contrasted dramatically
with hitherto stale political attitudes, mundane habits, and imperial
banalities. Open and latent anti-Prussian sentiments found expression
in the presence of the zeppelin, and not just in Württemberg. Many Social
Democrats found the new airship an acceptable expression of all-German
working-class accomplishment. Other Germans could cheer the industrial
workers’ contribution to the greater technological glory of the Vaterland.
New excitement in the skies for everyone overshadowed tasteless and
hollow conservative Stammtisch patriotism.

 

Последнее не до конца понятно, словарь даёт "Stammtisch - стол для завсегда́таев", что вроде не совсем уместно.

Видимо, имеется в виду локальный, местный патриотизм, который съёживается при виде наглядного общенационального достижения.

В принципе, правдоподобно. Может не как главный фактор, но что один из - верю.
Понятно, что нацию объединяет любое общее дело, касающееся всех. Чаще всего это военная победа (Ключевский - "Русь родилась на Куликовом поле, а не в скопидомном сундуке Ивана Калиты"), реальная крупная победа, как Куликовская битва или американское 4 июля^*, или пусть даже вымышленная или же раздутая. Кстати, если побед нет до такой степени, что даже раздуть не получается - в принципе, для затравки годится и поражение (пример - австралийский национальный праздник "День АНЗАК"), или иная катастрофа, лишь бы затрагивала всех, из кого пытаются сделать нацию (примеры - холокост или украинский нарратив "голодомора"; один пример эффективный, другой - не очень; есть и другие попытки использования этого приёма).
Такое вот "невоенное" сплочение - пожалуй, редкость. Может быть, вот с цеппелином даже первое в истории, которое можно отнести к подобной категории? Подмывает причислить сюда голландцев с их трудовым подвигом осушения, "бог создал землю, а Голландию создали голландцы" - но всё-таки, кажется, голландцы и до того уже были голландцами, сложившимися как нация, им протестантизма хватило и внешнего давления. Ну и у нас, конечно, Спутник и Гагарин - тоже важные факторы, работавшие на создание новой общности советского народа. До сих пор как-то работают. (до того - рекордные перелёты Чкалова, Громова и т.п., хотя и в меньшей мере; в других странах того периода подобные достижения не играли такой роли, т.к. те страны уже были в достаточной степени оформлены как нации; ну может разве для США важна была скрепляющая роль, но даже там едва ли).


^* ну понятно, что сама дата не про военную победу, но победа в войне за независимость подытожила всё, а без войны не было бы того эмоционального накала. Аналогично у латиноамериканцев со всякими "бентисинко ди майо".

Главная же проблема России — справиться с этим огромным пространством, с этническим, религиозным разнообразием. Это не страна, а континент. Создать более или менее приемлемый образ жизни и систему ценностей, которая разделялась бы во всем этом пространстве, — это огромный вызов сам по себе. И пытаться представить ситуацию так, что главное для России лишь внешняя политическая экспансия, — это не понимать азов.

Россия формировалась прежде всего как страна, которая стремилась найти опоры для того, чтобы развиваться дальше внутри себя. И во многом она недостроена и сегодня. Недостроена в политико-государственном и инфраструктурном отношении. Прежде всего потому, что исторически было мало времени для того, чтобы решать эти задачи.

 

— Способна ли Россия сегодня создавать новые смыслы?

— О том, что такое русская идея, я недавно написал небольшую трилогию. В частности, одна из книг была «о цивилизации и национальной самобытности», о том, какие ценности Россия стремилась выделить в своем развитии.

В России было две традиции. Одну можно назвать традицией имперской и национальной исключительности, когда российские ценности формулировались как единые, монолитные, их стремились так или иначе либо навязать, либо выстроить, чтобы остальная часть населения их разделяла.

А вторая традиция — это традиция диалога, прежде всего. Это традиция создания пространства для взаимодействия разных культур, тем более что Россия всегда была многокультурная, многорелигиозная, многоцивилизационная. Если есть сильное, внятное государство с понятной политикой в отношении разных религиозных, этнических меньшинств, то это обогащает страну и создает возможности для взаимодействия с миром. Это разнообразие, мне кажется, и есть во многом источник русского гения.

Русский народ, в широком смысле этого слова, находит самые разные и неожиданные решения, которые могут стать частью национальной политики. Это очень важно не давить, а использовать. И конечно, для этого нужна и значительная степень политической свободы.

 

Бекки считает необходимым вновь обратиться не к индивидуальному измерению, а к общественному: «Предпосылка всегда одна и та же: обладателем права является и может быть только индивид, единичная личность в её абстрактном понимании. Однако мы что-то забыли. Что же мы забыли? Мы забыли, что люди никогда не существуют “в одиночку”, не живут на робинзоновском острове, но объединены в рамках семьи, общины, народа, каждый из которых имеет свои традиции, свои обычаи. Мы забыли, что сами “государства” – это не абстрактные образования, а конкретное, экзистенциальное выражение политической воли определённых народов»[16]. Именно народ, понятый как устойчивая исторически сложившаяся общность, вправе распоряжаться собственной судьбой. Идея суверенизма не связана напрямую с идеей «государства» в смысле обязательного сохранения и защиты современных государственных форм во что бы то ни стало. Как отмечает другой идеолог суверенизма Валерио Бенедетти, «этнонациональные идентичности не существуют ab aeterno?[17]»[18], поэтому с их динамичным изменением и трансформациями не исключено и формирование новых государственных форм в замену старым. По сути, один из пунктов суверенизма сводится к готовности пересмотреть «общественный договор» с изменением социополитического контекста, в котором старые формы оказались бы неспособны обеспечить защиту народных интересов. Стоит ещё раз подчеркнуть, что речь идёт о т.н. «государствообразующем народе», т.е. сообществе людей, имеющих устойчивое этническое и культурно-историческое ядро.

 

Кажется, своеобразным примером попытки формирования современной нации на религиозной основе является Иран, в смысле Исламская Республика Иран.
Бог весть как там при шахах было, пока ничего внятного не нашёл, но вроде бы при аятоллах общеиранскую идентичность тщательно строили исключительно на исламе - всячески вымарывая всё "национальное", особенно собственно иранское.
То ли убитый аятолла, то ли первый, то ли оба, как говорят, везде подчёркивали и настаивали, что иранцы в первую очередь мусульмане, а что они иранцы в смысле этническом как персы - вообще и упоминать не надо.
С одной стороны, не так удивительно и вовсе неглупо, с учётом сложного этнического состава.
Про убитого аятоллу иногда пишут, что он якобы был иранским азербайджанцем по национальности. Про первого вроде такого не говорят, но кто его знает.

Что будет с иранской идентичностью в случае, если религиозный режим либо сменится другим, либо станет не таким обязательным - интересный вопрос.
Развал, к-м многие пугают, наверное, едва ли, но что-то должно будет поменяться. Может федерализуются, например.
В конце концов, если, судя по многим источникам, полной всеохватывающей религиозности там давно нет - держится же как-то, и не только на силовой части режима. Наверное, их общее понимание исторической общности какое-то вызрело, даже если не формализовано и не кодифицировано.

Новая книжка, возможно, стоящая. Пока всю не читал, оценить еще не мог. Положу для памяти.

"Истоки национализма", Каспар Хирши

Каспар Хирши предлагает новый взгляд на истоки национализма и формирование европейских наций. Основываясь на обширном исследовании письменных и визуальных источников, относящихся к периоду от Античности до раннего Нового времени, автор вновь интегрирует историю досовременной Европы в изучение национализма, описывая его как непреднамеренное и неизбежное последствие наследия римского империализма в Средние века. Хирши выделяет первых националистов среди гуманистов эпохи Возрождения, изучая их общественную роль и амбиции, чтобы по-новому взглянуть на историю политической науки в Европе, и утверждает, что их обращение к древним образцам для подражания привело к серьезным противоречиям между их самовосприятием и политической функцией. Эта книга показывает, что только понимая развитие политики, науки и искусства в Европе до Нового времени, мы можем в полной мере осознать глобальную силу национализма в современном политическом контексте.

 

---

Император Фридрих III: «Империя и честь Германии так дороги мне, что я не пожалею никаких сил или средств. Но… мы должны объединить силы нашей нации; мы должны составить из всех нас единое тело»[3].
Эней Сильвий Пикколомини («Pentalogus» / «Пенталог», 1443)

Англичане смотрят на французов как на врагов лишь за то, что они французы. Англичане ненавидят шотландцев лишь за то, что они шотландцы. Немцы враждуют с французами, испанцы – и с теми и с другими. Какая противоестественность во всем этом! Простое название местности разъединяет людей[4].
Эразм Роттердамский Дезидерий («Complaint of Peace» / «Жалоба мира», 1517)

Данная книга предлагает новое понимание исторических истоков национализма в сочетании с объяснением предпосылок формирования европейских наций. Она бросает вызов царящему в настоящее время среди историков и социологов мнению о том, что национализм следует рассматривать как исключительно современное явление, возникшее в результате индустриализации и массовой коммуникации в XIX в. Признавая воздействие этого так называемого модернистского взгляда, я утверждаю, что его основные постулаты теоретически и исторически несостоятельны. Книга также бросает вызов предыдущим критикам «модернистских» теорий, которые выступали за включение досовременных периодов в изучение национализма. Признавая обоснованность многих из их возражений, я утверждаю, что до сих пор они не представили убедительной контртеории, которая могла бы успешно оспорить модернистский нарратив. Эта книга претендует на то, чтобы представить наиболее точную картину формирования наций, развивая именно такую контртеорию, а также – предложить историческое объяснение того, почему нации и национализм, несмотря на все пророчества об их исчезновении, счастливо существуют в наш, казалось бы, постнациональный период.

Предлагаемая новая модель начинается с переосмысления основных вопросов, на которые должна отвечать теория национализма. Сегодня, казалось бы, самоочевидная задача теории национализма состоит в том, чтобы попытаться выявить генетические факторы и механизмы, которые могут спровоцировать появление национализма в той или иной ситуации. В случае успеха подобная теория может дать окончательный ответ на такие вопросы, как: почему Эстония стала нацией, а Каталония – нет? (тезис о том, что Эстония таки гарантированно является нацией - оставим на совести автора) Или же: могли ли существовать нации до индустриализации? Я считаю, что подобный детерминистский подход обещает много, но дает мало, потому что обозначать только одну основную проблему – неисторично. Нет никаких оснований для предположения, что единый закон причины и следствия породил национализм в таких далеких и разных местах, как Англия и Восточный Тимор.

Теоретическая аргументация в этой книге построена на ряде различных вопросов: что можно определить как отличительные черты национализма? Где и когда мы можем наблюдать первое появление этих отличительных черт? Как мы можем понять их появление с исторической точки зрения? И как мы можем описать их роль в строительстве наций? Эти вопросы основаны на принципиально ином и, как мне кажется, более правдоподобном историческом предположении, которое заключается в том, что возникновение наций в любой точке мира было возможно (но не необходимо) только благодаря их первоначальному развитию в одном конкретном месте и времени. Согласно моей теории, эти место и время: католическая Европа в Средние века. Сосредоточившись на истории Европы, я также предлагаю пересмотреть роль европейской политической культуры в глобальной истории национализма. Мой основной аргумент заключается в том, что, хотя национализм смог развить специфические черты и за пределами Европы, он не был мыслим вне орбиты европейской культуры.

Мои теоретические изыскания идут вплоть до римской Античности, рассматривая саму римскую политическую культуру как националистическую. Она связывает происхождение национализма с наследием Римской империи в Средние века, описывая средневековую политическую культуру как вторичный римский империализм в условиях раздробленной территориальной структуры. Это связывает возникновение национализма с особым напряжением, порожденным этим противоречием. Национализм, если говорить кратко, рассматривается как политический дискурс, созданный терпящими неудачу за неудачей, но страстно желающими быть империями государствами, увязшими в борьбе, лишь бы удерживать друг друга на расстоянии. Он рассматривается и как высшая точка соперничества, превращающая монархическое стремление к полному господству во всеобъемлющее состязание абстрактных сообществ. И он же рассматривается как нечто универсалистское, заставляющее каждое политическое образование, претендующее на независимость, определять себя как нацию. Двумя ключевыми элементами являются национальная честь – драгоценный, но неустойчивый капитал, которым обладают все члены сообщества, и национальная свобода, выраженная в коллективном отказе от иностранного правления и культурного влияния.

В то время как национализм рассматривается в качестве силы, порождающей нацию, ученые предстают главными производители национализма. В эпоху Средневековья ученые были охранителями не только христианства, но и классической Античности. Начиная с XII в. юридически и филологически подкованные клирики пытались адаптировать наследие Рима к современной политике; в ходе этого процесса был создан язык нации. Хотя научные исследования, связанные с конструированием нации как интеллектуальной концепции, должны были иметь прямое политическое значение, они не сразу изменили политическую реальность. На самом деле, между созданием националистического языка и реализацией националистической политики существовал заметный временной зазор. К концу XV в. концепция нации была почти полностью разработана в научной литературе, в то время как в политической практике империалистические, династические и религиозные принципы будут преобладать еще три столетия. Для правителей Средних веков и раннего Нового времени национализм часто был привлекателен как пропагандистский инструмент, но редко как самоцель.

Поэтому одна из важных задач этой книги – объяснить длительное параллельное существование националистической науки и ненационалистического правительства. Для этого в ней анализируются научные роли, разработанные политическими авторами для того, чтобы претендовать на общественный авторитет и влиять на власть имущих. Поскольку эти роли систематически не приносили желаемых результатов, эта книга также даст представление о хроническом самообмане западных ученых. Для понимания истоков национализма не обойтись без критического анализа той самой научной среды, которая сегодня позволяет нам заниматься серьезными историческими исследованиями.

В начале книги дается общее представление о ее предмете, методе и аргументации. Последующие две главы посвящены теории: если во главе 2 дается критический обзор ведущих современных теорий национализма, то в главе 3 излагается принципиально новая контрмодель. Начиная с главы 4, эта контрмодель раскрывается в историческом анализе, охватывающем период от поздней Римской республики до эпохи Возрождения и Реформации. Заключительная глава проясняет историческую связь между европейскими истоками национализма в Средние века и его политическим триумфом в современности.

---